Чтобы вернуться в основной раздел сайта, используйте меню или кнопку "назад" вашего браузера.

Основной текст статьи

Делаю книгу – вижу фигу!

Делаю книгу – вижу фигу!

76 0

О жизни и искусстве «книги художника»

Bibliophile

В настоящее время Виктор Гоппе занимается скульптурой, работает с авторской книгой, активно участвует в выставочной деятельности. Среди работ, созданных в последние годы, – книга Льва Рубинштейна «То одно, то другое», Аркадия Штыпеля «Пароход современности», «Веселые слова» Игоря Холина, поэма Велимира Хлебникова «Я». О новом произведении «Российский гигиенический человек. Пушечное мясо», а также в целом о жизни и искусстве «книги художника» с Виктором ГОППЕ побеседовала Елена СЕМЕНОВА.

Виктор, «книга художника» – искусство маргинальное, эстетское. Взять хотя бы тот момент, что каждая книга выходит маленьким тиражом. Когда вы начинали работать с книгой, вы чувствовали, что это «искусство для немногих»?

Ощущение того, что это искусство для немногих, наверное, возникает в результате той ситуации, которая сложилась вокруг него в России. На самом деле в других странах оно не является элитарным. Просто сама трудоемкая техника создания книги художника предполагает маленький тираж – 20, 100 или 200 экземпляров. Здесь дело не в отношении, а в точке приложения: жанр считается уникальным, если все операции проделаны вручную с использованием сложных техник, таких как литография, ксилография, шелкография, офорт. Подобные работы просто нельзя поставить на большой тираж. Экземпляры, как правило, нумеруются, и это считают нормой.

Что для вас заложено в основе «книги художника» – соревнование автора и художника, их ансамбль или тексты и картины, это повод для взаимного вдохновения?

– Безусловно, последнее. Если касаться моего случая, то у меня так выходит изначально, и я даже стремлюсь к этому. У меня два образования: по первому я скульптор, по второму – художник-график. После этого я пришел к печатной графике, к книге именно потому, что у меня были приятели, которые писали стихи, у которых в конце 80-х были проблемы с тем, чтобы издать книгу. Я им помогал в этом, еще даже не имея в виду никакого жанра.

И вы ничего не знали про искусство livre d’artiste, родившееся в Париже?

– Да, я независимо от них открыл для себя это колесо. Гораздо позже на одной из выставок я познакомился с художником Леней Тишковым и узнал, что существует «самиздат» и можно вручную перепечатывать, переписывать литературные произведения. Информация о том, как издают книги художников за рубежом, к нам не проникала. В Советском Союзе все существовало на уровне кухонь, кружков шестидесятников, которые сами создавали формат направления. Вообще, я считаю, что жанр «книга художника» еще и сегодня не «опредметился». Это осознание пришло за годы моей активной работы по подготовке различных выставок. Дело в том, что жанр размыт в своей основе. И французская livre d’artiste, и американская book of the artist, и художественная книга, которой занимались в России начала XX века братья Бурлюки, Михаил Ларионов и Наталья Гончарова, и «футуристическая книга», и «книга-объект» – все это очень разные вещи. Как правило, то, что не похоже на книгу тиражную, относят или, я бы даже сказал, сваливают в раздел «книга художника». Когда сформируются законы жанра и сформируются ли вообще – я не могу сказать.

У меня есть ощущение, что этот жанр незаметно, негромко, как бы исподволь существовал во все эпохи, трансформируясь в зависимости от культурной цивилизации.

– Конечно, в любую, даже самую древнюю эпоху художник или человек с художественными понятиями известным на то время способом фиксировал информацию, превращая ее в художественный объект, по сути даже еще не понимая этого. Это могли быть и древнекитайские свитки, и египетские папирусы, и древнерусская береста, и рукописи с рисунками и схемами Леонардо да Винчи. Все это, так или иначе, имеет отношение к явлению «книга художника».

Интересно было бы узнать о вашем первом опыте работы с книгой?

– Это была, наверное, самая настоящая книга художника, потому что она не имела тиража. Я люблю ходить в зоопарки и везде посещаю их по мере возможности. Так вот, гуляя как-то по зоопарку с блокнотом, я заполнил его рисунками животных, а на полях сделал записи своих заметок и наблюдений. Это была середина 80-х. Я попытался превратить этот блокнот в тиражную книжку, но на тот момент это была не литография, а цинкография (черно-белый вариант), и, конечно, она разительно отличалась от оригинала. Это был первый опыт, за которым последовало сразу много поэтических книжек. Найдя контакт с типографией, я нескольким приятелям выпустил книжки со своими рисунками. Сегодня они кажутся смешными, но тогда это был значительный этап и для меня, и для авторов. Кстати, сегодня мои призывы иллюстрировать современную поэзию часто оказываются бесполезными: многие коллеги считают, что настоящая «книга художника» – это когда художник сам все придумывает: и картинки, и текст. Когда был жив Дмитрий Пригов, я предлагал устроить большой проект – чтобы каждый из 20 художников сделал книгу по одному его стихотворению. К сожалению, меня никто не поддержал. А когда Пригова не стало, делать книгу было поздно, потому что в данном случае живое присутствие автора было одним из важнейших концептуальных условий.

Судя по вашим работам, вы в стилевом отношении тяготеете к началу XX века (соцарт, коллаж). А вот последняя книга «Российский гигиенический человек. Пушечное мясо», как мне показалось, близка рок-эстетике 80-х. Я права?

У многих возникало такое ощущение, и в первую очередь из-за материала – рентгеновских снимков. Сразу всем приходила на ум небезызвестная «музыка на костях». Мне даже предлагали на одном из снимков записать поэтическое выступление. Остановило только то, что сейчас мало у кого дома сохранились проигрыватели виниловых пластинок. Что же касается идеи книги, то она вовсе не связана с рок-музыкой. Мысль о ее создании у меня появилась после посещения первого митинга на Болотной площади. Несмотря на его протестный характер, меня не оставляло ощущение, что у народа отсутствует энергетический заряд, что все собрались просто потусоваться. Что вся эта толпа хочет водки и мяса. И больше ничего. Тогда у меня в голове возник образ «пушечного мяса». Собственно, тексты нынешних политизированных поэтов при их остроте – это тоже своего рода политическая рефлексия, умелая аранжировка, реально не будоражащая общество. Работы Александра Бренера (которого я тоже иллюстрировал), устраивавшего в 90-е художественные акции с Олегом Куликом, имели более сильный протестный поэтический язык. Когда у меня сформировалась идея книги, я понял, что наступило время для материала – рентгеновских снимков, этих листочков, которые принадлежат каждому человеку – как живое и мертвое. Они как бы являются носителями текстового материала, который повествует о настоящем. Ту же роль играют вырезки из журналов мод 1967 года, подчеркивающие интенцию «живое–мертвое»: фрагменты, разрывы, куски, руки и ноги. Одновременно работает тот факт, что 60-е ассоциируются у нас с событиями в Праге и Венгрии.

Виктор, все-таки какой художественный стиль для вас органичен на сегодняшний день?

– Это, конечно, конструктивизм. Я же скульптор. Кроме конструктивистской книжки я делаю конструктивистскую скульптуру. У меня не так много времени, тем не менее я делаю скульптуру к каждой книге. Иногда автор ее видит, но чаще нет. В большинстве случаев ему доступна только видимая часть айсберга. То, что я не доиграл в графике, я доигрываю в пластике и, таким образом, ставлю точку – в первую очередь для себя.

Вы в некотором смысле предвосхитили мой вопрос. Я хотела спросить, был ли у вас опыт синтеза скульптуры и «книги художника»?

– Конечно, у меня много работ, обнаруживающих эту взаимосвязь. Как раз сейчас мне готовят личный сайт, где все это можно будет увидеть. Для того чтобы объяснить, как книга переходит в скульптуру и скульптура в книгу, лучше всего взять понятие «библиостас» (по аналогии с иконостасом). Организованное рабочее пространство художника книги, которым чаще всего является короб, разбивается на секции в виде несимметричной решетки, и в эти секции раскладываются различные предметы, одухотворяющие замысел. Такие библиостасы я делаю к каждой книге. Это очень интересно, иногда я показываю их на выставках, и для них даже находится специальный покупатель. Не так давно я сделал книгу и библиостас Осипа Мандельштама. Идеей создания послужила знаменитая теория «Лестницы Ламарка» (замечательно описанная им в стихах), по которой развитие человечества давно идет не вверх, а вниз – к земноводным, к светящимся существам. Для книги я подобрал стихи Мандельштама (в том числе те, за которые его покарали) и подготовил специальные светящиеся литографии. Я не хвастаюсь, но получилась очень удачная книжка. В библиостас в качестве инструментария я заложил предметы того времени, найденные в антикварных магазинах: одного из семи слоников, две курительные трубочки (потому что он держал дома трубочки и потому что от трубочки пострадал), модель книги с оригинальными иллюстрациями и несколько хрупких предметов, как бы символизирующих то, что поэт бережет и старается не разбить. Еще был случай, когда я в 2008 году открыл сборник Ильи Эренбурга на стихотворении «В зоопарке Лондона» и обнаружил, что стихотворению исполнилось 50 лет. В нем говорится о том, что люди в отличие от животных умеют улыбаться («А дело здесь в особой мышце»), но когда поэт прогуливался по лондонскому зоопарку, там не улыбались ни люди, ни звери. Улыбнулся только один маленький слоненок: «Быть может, сдуру иль спросонок,/ Взглянув на дамские убранства,/ На грустное, пустое чванство,/ Наивен будучи и робок,/ Слегка приподнял тонкий хобот,/ И словно от природы высшей,/ И словно одарен он мышцей,/ К слонихе быстро повернулся,/ Не выдержал и улыбнулся». Я сделал по этому стихотворению книгу и библиостас «Инструментарий служителя лондонского зоопарка», в который вошли секундомер, метр, шрифт для маркировки животных, пистолет, мыло, хлыст и другие предметы.

Из того, что мне довелось посмотреть, вы в основном работаете с поэтами. Были ли случаи оформления прозы?

– Безусловно, это было сотрудничество с Владимиром Тучковым, Светланой Василенко, Игорем Яркевичем. Прошлой весной я делал его книгу «Временное правительство». Но вообще-то меня лично больше привлекает поэзия, поскольку ее конструкция, подразумевающая строфику и размер, более удобна для работы. Я могу оперировать страничным материалом, создавая ритм. Проза – это чаще история более длинная, требующая серьезного фундаментального раскрытия. В случае с Яркевичем это было найдено.

Некоторые ваши иллюстрации мне представились стилизованными виньетками, переросшими в картину. Вы когда-нибудь имели дело с каллиграфией?

– Перенесение скульптурного рисунка в книгу так или иначе происходило с помощью каллиграфии. Я делал много собственных экспериментов – искал свой язык, свою передачу, которая, конечно, не была единообразной. Сейчас у меня период конструктивизма, а раньше мою графическую теорию называли орнаментальным экспрессионизмом. Что касается шрифта, если вы обратили внимание, футуристы начала XX века переносили рукописный текст в книгу через стеклограф и литографию. Я не делал прямых реминисценций этого приема, потому что авторы, с которыми я сотрудничаю, – разные люди и даже очень красивый прием не всякому подходит. Но для некоторых авторов просто необходим усиливающий момент, заставляющий брать перо. Была, к примеру, в прошлом году книга Игоря Холина «Веселые слова», где в литографию входил рукописный шрифт. Этот прием не входит в набор высокой печати: я просто рисую картинку, пишу своей рукой текст – получается картинка-рассказ.

Я слышала, вы вообще много работали с лианозовцами. Расскажите об этом сотрудничестве.

– Важный момент нашей совместной работы был в том, что они давали мне тексты, которые не были изданы на то время. Это меня очень радовало как издателя. А некоторые моменты, касающиеся Холина, – до сих пор для меня загадка. Я часто приходил к нему на Сухаревку, приносил подписывать тираж. Он подписывал, получал авторские экземпляры и давал мне новый неизданный текст. Мне это было приятно, тем более что Холин говорил, что я один из немногих, с которого он как с издателя не берет ничего, кроме книг. Прошло время, Холина не стало, и вдруг ко мне стали обращаться люди и спрашивать: «А вот вы делали книгу «Степь» (это поэма о шестидесятнике Василии Яковлевиче Ситникове)? Мы не находим ее ни в Интернете, ни в двухтомнике Михайловской». Меня это удивило, я стал смотреть и понял, что поэмы действительно нигде нет, и еще примерно пяти-шести вещей, который Холин мне давал для издания. Честно говоря, я не знаю, почему он так поступил, но предполагаю, что это был с его стороны некий особо доверительный жест или даже комплимент по отношению к моему творчеству.

(Источник: https://www.ng.ru/ng_exlibris/2012-03-01/2_artist.html)

Print
Rate this article:
5.0

Comment

You are replaying to

Your comment was added, but it must be approved first.

Please enter your name
Please enter your email adress Please enter valid email adress
Please enter a comment
Add Comment

EasyDNNPWA