Чтобы вернуться в основной раздел сайта, используйте меню или кнопку "назад" вашего браузера.

Основной текст статьи

Цирк, да и только

Цирк, да и только

38 0

"Новая газета" про то, как Гоппе Маршака издал

Bibliophile

Виктор Гоппе (пояснение к статье из Новой газеты

В то время я часто бывал в цирке Чинизелли, в С.-Петербурге. Посещал представления, делал зарисовки в блокноте. Так и родилась эта цирковая книга.

Если просмотреть последние издания Виктора Гоппе, видно, что он ведет непрерывный диалог с традицией, с основателями бук-арта в нашей стране. Оммажем русскому кубофутуризму было издание Дмитрия Бобышева, если вдуматься, то и книга Александра Вознесенского «Северное сияние» отсылала к традициям книжной графики начала прошлого века. В книге были напечатаны отрывки из статьи Корнея Чуковского об Уолте Уитмене, усилиями издателя превращенные в статью об Александре Вознесенском. Почему Уитмена? Может быть, потому, что в 1918 году артель художников «Сегодня» издала книгу Уолта Уитмена – стихотворение «Пионеры», оформленное Верой Ермолаевой. Ермолаева в это время занимается детской книгой. Видимо, она была первым художником, который рассматривает детскую книгу не просто как текст, сопровождаемый картинками, а как единое произведение. Уитмен – автор далеко не детский, и тем не менее именно с издания его стихотворения начинается в России бук-арт для детей. То, что современный художник использовал именно статью об Уитмене, можно понять как диалог с основоположником книжного искусства.

Если книга Бобышева была оммажем, если книгу Вознесенского можно счесть вежливым поклоном, то рукописная книга Маршака «Цирк» (тираж – 15 экземпляров) – это уже почти открытый бунт. Маршак, все же не Диккенс, создающий из комикса гениальный роман, а «Цирк» – не «Посмертные записки Пиквикского клуба». Никакой книги Маршака «Цирк» не существует, существует книга Маршака и Лебедева. Если уж надо назвать какую-то книгу художника, то это «Цирк». Тексты в ней, хотя это хорошо сделанные тексты, выполняли сугубо вспомогательную функцию: они написаны специально к работам Лебедева. Говорить о рисунках из этой книги как об иллюстрациях – это все равно что говорить, что у хвоста есть собака, они ничего не иллюстрировали, они сами себе произведение, и уж скорее стихотворения Маршака были иллюстрациями к работам Лебедева. И вот Гоппе убирает рисунки и оставляет лишь вспомогательные тексты. Представьте, что кто-то прочитал книгу, посмотрел на иллюстрации, выкинул весь текст и составил к понравившимся картинкам свою – альтернативную историю. Вообще-то и такое бывает, именно так в нашей словесности появился Мурзилка, но все же это экстраординарное явление.

Это с одной стороны. С другой же – Гоппе проделал ровно то же самое, что и Лебедев: он не стремился создать рисунки к имеющемуся тексту, он сделал просто набор картин по мотивам увиденного в цирке. Его зарисовки со стихотворениями почти никак не соотносятся, они самодостаточны так же, как были самодостаточны рисунки в книге Лебедева и Маршака. Конечно, Гоппе не Лебедев – состязаться с мэтром художник и не пробовал, его рисунки, как уже сказано, это наброски с натуры, а не продуманные, просчитанные конструкции, как то всегда бывало у Лебедева 1920-х годов. И все же Гоппе ставит себя если не наравне, то рядом с Лебедевым, это что-то вроде писательского «Блок – тоже коллега» или «все поэты – братья». Такое ощущение важности себя и своей работы как части единого цеха.

Осознание собственного места ведет к переосмыслению и вообще современной истории литературы. В предисловии к книге Гоппе пишет о, казалось бы, никак уж не связанных с Маршаком, но любимых им лианозовцах: «Может быть, делание поэтического стиля из жизненной ерунды и являлось общим звеном для людей, ущемленных социумом». Это наблюдение интересней, чем кажется на первый взгляд. Ведь и русский авангард начала века, с которым конкретисты были связаны, достаточно вспомнить строки Яна Сатуновского: «Как-никак, а без Маяковского – никак!» – требовал литературы факта. Шкловский директивно заявлял: «Я хочу знать номер того паровоза, который лежит на боку в картине Вертова», – но сам факт понимался авангардом как что-то «весомое, грубое и зримое», если перефразировать Маяковского. До мелочей быта, до «жизненной ерунды» им не было дела (по крайней мере в стихах и декларациях). А вот для позднейшей подцензурной поэзии все это «грубое и зримое» уже настолько срослось с декларациями властей, что просто перестало быть фактом. Осталась «ерунда», из которой родился новый стиль. И живет, вот вроде бы.

Print
Rate this article:
No rating

Comment

You are replaying to

Your comment was added, but it must be approved first.

Please enter your name
Please enter your email adress Please enter valid email adress
Please enter a comment
Add Comment

EasyDNNPWA